?

Log in

No account? Create an account
Оригинал взят у ae_krylov в Виктория Кононыхина-Сёмина. ВИТАЛИЙ, ГДЕ ВЫ?

Виктория Кононыхина-Сёмина

В ОЩУЩЕНИИ СЧАСТЬЯ И СВОБОДЫ

Это не попытка рецензии, — это воспоминание. Лет шесть-семь назад было у меня одно светлое впечатление.

Невестка привела ко мне своего приятеля, Виталия Калашникова. Отрекомендовала его поэтом. Я тогда ничего не знала ни о самом Виталии, ни о его друзьях, тоже пишущих людях, Геннадии Жукове, Игоре Бондаревском и других, которые создали содружество поэтов, назвали его «заозерной» (или танаисской) школой. Калашников Фото Арсения

Сейчас я знаю, что школа эта обязательно должна была появиться — время было такое, переломное. Виталий писал об этом так: «Нас не публиковали десять лет, и мы начали выступать с чтением стихов... Немного любви к поэтам XIX /8/ века, немного красного вина, немного юношеской романтики, немного провинциализма, южной наглости, редкая для нашего времени дружба, уверенность в том, что поэзия — это то, ради чего существует мир, — вот составляющие нашего содружества».

В этой иронической, застенчивой самохарактеристике едва заметна горечь: «нас десять лет не печатали». В разговорах наших Виталий никогда не жаловался, что, мол, затирают. Между тем, это была драма, если не трагедия группы талантливых молодых людей.

Они не приняли «правил игры», которым следовали официозные наши ростовские служители муз. К романтическим и чистым этим ребятам относились высокомерно, никого не волновала одаренность молодых, их духовный настрой. В них видели прежде всего конкурентов и, конечно, не допускали в печать. Мол, идеологически не выдержанные, сомнительные.

Читать дальше...Свернуть )

Фото А. КАЛАШНИКОВА

Родился я в прошлом веке от мамы и папы, за что спасибо всем троим.
Родился я в роддоме, что на площади Свободы. Это – ну вы знаете - там, рядом с ТюЗ-ом…

- Реальное образование у меня 8 классов.
(в связи с этим я  почетный профессор Римского футорологического
клуба - профессор методологии худ. литературы)

- У меня, также, дополнительное образование - два курса коридоров
Радиотехникума, плюс опыт барабанов в актовом  зале
( ВИА"Три Кварка")

(в связи с этим я очень хорошо разбираюсь в радиотехнике и электропроводке,
а также пишу нехилую музыку,  категорически не зная нот)

- Мама мне  все детство говорила:" Ты только болтать умеешь!"
( с тех пор я большой русский поэт)

- с 15-ти лет я не живу с мамой и  с 27-ми лет я не живу нигде
(с тех пор я живу везде)
Забавный случай: как-то на фестивале в Ростове, куда я приехал из Москвы, я
отпел. И обнаружил вокруг себя человек 15 поклонников, которые внимательными
глазами смотрели на меня, требуя продолжения банкета.

Мда...
Я знаю разные типы домов: " Дом - часть вселенной, ограниченная брезентом".
"Дом- часть социума, ограниченная возлюбленными руками"... и т.д. Пока мне
ближе вот что... " Дом - это то место, через которое проходит охотник,
отправляясь на охоту")

- В армии, куда я пошел добровольно,- за неимением  лейтенанта,- я
командовал взводом в чине сержанта. Наряду с рукопашным боем,
минированием  - разминированием,  радиационно - химической разведкой, гримом и
костюмированием под иранцев,  я кричал дурным скрипучим голосом:
"Рядовой! Смирно! Два наряда вне очереди!"

( результате этого я очень хорошо изучил пыльные труды Иммануила Канта,
Николая Кузанского... и еще что-то)

- В психушке, ( в Баку),  куда я попал, перед самой демобилизацией,( за
несанкционированное применение убойного приема к одному пьяному дембелю из
авиаторов - "его в госпиталь, меня в одиночную камеру") - просил же:
"только лицо не трогай..."

- я внимательно переписывал тетрадь по химии знакомому
главврачу - как оказалось, я помог ему защитить диссертацию в ростовском
мединституте - ( я работал до армии в отделе оборудования), так вот, между
тетрадью значит,  выплёвыванием таблеток, стоянием на голове, ( чтобы
настоящего психа не подселили в палату), и прочими упражнениями, я
познакомился с настоящими диссидентами – капитаном - лейтенантом
Федосовым-Никоновым, и заслуженным  врачем  Азербайджана - доктором Парижером.
( В результате этого, я  взахлеб изучил все семь томов Клода Адриана
Гельвеция, который - в частности - пишет всяким  сыкухам:
Скука - это темница, украшенная драгоценными камнями…

На гражданке, куда я вернулся из психушки и хренел от видимых
изменений, на второй день я попал (в баре) в сортир. Какие-то трое мальчиков
строчили деньги. Я отдал последние три  рубля, и попросил:" Только  лицо не
трогайте."Один мальчик воспринял просьбу, как руководство к действию. В
результате один мальчик с травмой ларинкса, второй с поломанной об писуар
челюстью, и третий - (тот самый, что мазнул меня по лицу и успел побежать)- с
легким ушибом спины были доставлены в центральное отделение
милиции.(Ворошиловский). Туда же был доставлен и я. Я стоял на крыльце бара -
босой, стриженый, в курточке с чужого плеча, но в армейский брюках и с
армейскими ботинками в руках - (от босой ноги меньше вреда на морде) - и просьбу
старшего по званию мента: "А ты кто, голубчик? Ну-ка иди сюда!" воспринял,
как приказ.

В ментовке я был подвергнут допросу:
"Из какой части я дезертировал.
Зачем бил.
Чем бил.
И сколько лет мне за это хотелось бы."

Поскольку два мальчика -  один по причине ушиба  ларинкса, а другой по причине
поломки челюсти,- мычали и хрипели, то врал третий с легким ушибом:
мы, типа, мирно какали, а он как выскочит, как давай с криком "ки-я!" нас
метелить! мы аж обосрались. Так что, дяденьки, нас надо домой, а его,
убийцу, в тюрьму.,.Я без вдохновения соврал, что по горлу этому попал палкой, что челюсть - так
тот другой поскользнулся на говне, а третьего я вообще не трогал. А ботинки
снял, чтобы убегать было удобней.
Во время медицинского освидетельствования все раскрылось. Врач оказался докой.
Он повертел мои ладони, посмотрел мальчику в рот, и сказал менту: -У
британских командос этот прием называется  "Шлагбаум"...
Поскольку у мамы не было телефона, да и нельзя было домой с ментами,
документы все в конверте, и там же подписка о
"12-ти  летнем неприменении"), я попросил разрешения позвонить "домой" и
позвонил по единственному - помнимому мной телефону-
(твой телефон на сердце моем- вырезан- больше не будем о нем) (Калашников)

Девочка моя, любовь неразделенная моя, оказалась сообразительной дочкой
своего отца. И на все мои обращения
- " Мама - то... Мама - се.." реагировала адекватно.
Через час в ментовку приехал бобик  с майором - папой своей дочки,
особистом - кегебистом, с двумя помощниками в нарукавных повязках -"РАУ".
Майор значительно посмотрел на незначительного  мента и сказал со значеним:
" Это мой".
( в результате этого я долго разговаривал с  Мастером, записавшим Бу Си-До,
Кантом и разными любомудрами из народа. И они мне сказали:
"Поскольку Мастера в толпе не должно быть видно, не следует множить
сущности сверх необходимого. У тщеславия и честолюбия разные корни. А от
тюрьмы и от сумы не зарекайся...» ( И начал писать серьезно.)
Потом было еще много чего...

Потом я женился, со мной развелись.

Много трудился, лишь бы не работать.

До тридцати трех лет я не пил, колошматил
макивару. Качаться бросил- когда мне Инга сказала:
"- Ну, с тобой спать, как с лошадиной ногой!" Собственно это и было начало
конца. Я ушел чинить чайники и прочие бросовые вещи...
( в результате чего изучил философию киников, дочитал список кораблей до
середины, и прочее, прочее... После Эпикура отрастил жирок на брюшке, чтобы
женщинам валяться было приятно. После Аристотеля, который неоднократно писал
неким сыкухам: "Поэзия философичнее истории, ибо история
повествует о единичном, а позия о всеобщем"- я всем сыкухам говорю: ("и ни
она от нас зависит, а мы зависим от нее...")
А еще мне Станиславский сказал, что "нужно сознательно пробуждать в себе
бессознательную творческую природу, для сверхсознательной деятельности…"
Потом случилась Заозерная школа, и давай случаться. По сути, Заозерная школа
существовала благодаря ревнивому ростовскому СП, студенческому
археологическому гарему и мне - сторожу, который это все сторожил.
" Где брат твой Авель?
А вот он! Разве я не сторож брату своему?"

Потом был клуб Караван и съебся в один большой клубок. Потом я устал мутить
и решил исследовать влияние этилового спирта на кровососущего червя. Благо,
что синдром потери цели сопутствует кризису среднего возраста. И решился я в
сердце своем исследовать и испытать все, что дадено человеку под солнцем. И
попил я виноградники великие, и поел запасы хлебов тучных, и собрал я девок
малолетних злоебучих более, чем у соседей. Но и это суета.
И умирает злопоебаный наравне со случайно объебаным...
Все суета сует, и всяческая суета... Ом?
Ты - юность, глупая сестра,
Опора славы старика...
Я триста три сточил пера,
Пока меня несла река.
И я прошел через порог,
И вот я стар и одинок,
И не поможешь горю.
Я создал сотни тысяч строк,
Пока меня влачил поток.
А нужен стал один лишь слог,
Когда я вышел к морю.
Ом?
----------P.S.
ПОСЛЕСЛОВИЕ

Ты только болтать умеешь! Живи везде. Не говори этим "заошкам" -А
теперь все ко мне Домой! потому, что дом для тебя это место, через которое
проходишь ты, отправляясь на охоту. Рявкни скрипучим голосом: Рядовые,
смирно! Два наряда вне очереди!... только за лицо не трогайте!
Скука твоя - это темница украшенная драгоценными камнями.
Скажи Бондаревскому: А ты кто, голубчик? Ну-ка иди сюда! Только за лицо не
трогай!
Спроси Калашникова: Из какой части речи дизертировал? Кем был?
Зачем был? Сколько лет за это жить хочешь?
Они закричат: А!.. Она нас метелит, а мы обосрались!Та что нас, дяденьки,
надо к ней Домой, а ее, убийцу, в турму с драгоценными камнями.
А ты значительно посмотри на этих незначительных и со значением скажи:
Вы -мои.
Бондаревский сразу засюсюкает: - Мама - то... Мама - се...
А ты ему: - С тобой спать, как лошадиной ногой!
Калашников умняк наденет, а ты ему:
-Ебаря в толпе не видно, не следует множить число пиписек сверх
необходимого! На тщебабие и девколюбие нужны разные "корни". От тюрьмы
самоцветной и сумы красной да гвардейской ты, Калашников, уже не зарекся...
Начни писать серьезно. Судьба философичнее жизни, потому, что жизнь живешь
единично, а судьбу проживаешь всеобще. И не она на нас зависла, а мы зависли
на нее.. А еще скажи им, как Станиславский: Не верю! Нужно въебенно
пробуждать в себе ебаную природу, для сверхвъебенной деятельности."
А потом сядьте рядком, кефирчику заварите и мутите пока не замутите .А как
сытость да сонливость настанет, кто ни будь да спросит:
-А где наш брат Жуков?
И кто ни будь ответит:
-Ща! Разве мы ни сторожа брату своему?
Ом ?
Геннадий Жуков.

Оригинал взят у evju в Совместный концерт Геннадия Жукова и Вени Дркина в Перекрестке!

x_5d70e356   Filonov_01

Новая, редкая, офигенно интересная концертная запись.

Нигде никогда не выкладывалась. Ранее не издававшаяся запись концерта Вени Д'ркина и Геннадия Жукова будет отреставрирована и выложена, после того как заинтересованное сообщество соберет стоимость реставрации записи.

Мы продолжаем эксперименты с разными схемами условно-платного скачивания
Дело в том, что несмотря на ощущение толпы — неслучайных людей в сообществе реально мало. Судя по статистике скачиваний, - 150 человек )
Но, зато, этим 150 человекам похоже, эти записи нужны как воздух. Ну, некоторым точно. Возможно, у них особо нет денег, но по сто-то рублей они всяко могут скинуться…


Владимир Ершов

Шмотки Брунька

Друзьям моим драгоценным 



Поневоле привыкаю к тому, что их уже нет ни рядом, ни далече. Вначале нас было много, с перебором, потом размело всех по разным городам, книжным полкам и постелям. Виделись всё реже и встречи случались полновеснее, многозначительней, немногословней. Теперь один из них лежит за косогором, на недвиговском кладбище, под воссозданной античной мостовой в виде большого квадрата. Провожали Геннадия сотни человек, съехавшихся из многих мест России, Кавказа и Малороссии. Александр Брунько лежит на Бугултаевском кладбище Новошахтинска под бесхозным холмиком с одинокой табличкой, и проводили его всего несколько человек. Да и какое теперь это имеет значение, хоть один человек, хоть кладбищенский сторож. Им, ушедшим, от этого ни холодно, ни жарко. Пускай лежат себе каждый по-своему. В наших воспоминаниях все они по-прежнему веселы, красивы и чертовски талантливы. 
В ту метельную переменчивую зиму начала восемьдесят первого мы с Геннадием были бесконечно молоды, тщеславны и почти бессмертны. Скудный музейный быт Танаиса почти не отвлекал нас от белого листа бумаги, и жизнь на рубль с копейками в день была верхом роскоши и расточительства. Хватало и на пачку «Примы», и на буханку сельского хлеба, и на пачку чая и на четыре суповых пакета – псу Чернышу, коту Ваське, Генке и мне. Сахар «строчили» у музейных тёток, а «марципаны» и алкоголь привозили ещё немногочисленные тогда поклонницы. Деньги мы зарабатывали, понемногу батрача на музей – что-то выгрузить или что-то погрузить, что-то выкопать или засыпать что-то выкопанное, починить проводку или застеклить окно. Делали всё это мы с Жуковым весело и со стёбом. А с осени оформили нас на работу в музей, его - электриком, а меня – сторожем-аналитиком. Бывало, уедет Генка за розетками и выключателями в город, сотрудники отбудут по домам на выходные, и остаюсь я на два дня совсем один посреди варварских степей с пудовой связкой ключей от всего музейного хозяйства. Ни телефона, ни ружьишка, ни дорог и только вой нашего музейного цербера порой отпугивал от усадьбы всякую зимнюю нечисть. Вот так и провёл я ту зиму, топя печку и ночуя в спальнике на раскладушке - с котом за пазухой и с храпящим псом в ногах. Согласно закону Мэрфи, вся лишняя проводка в музее к этому времени надёжно сгорела, поэтому Жуков иногда бывал не самым частым гостем в этих, забытых прогрессивной общественностью, местах. 
Утро начиналось с содержательной перебранки Черныша с пёсьим населением Кобцева хутора. Я медленно просыпался, заваривал чаю, потом выходил из сторожки с безразмерной фанерной лопатой и на скорую руку обозначал основные коммуникации для тех немногих сотрудников, которые ещё приезжали из Ростова. В отдалении, над мегаполисом, клубились дымы заводов, тепловых станций и кочегарок, перезванивались трамваи и перекликались маневровые паровозы и дизели. Ритмично ахало кузнечно-прессовое сердце ростовской индустрии и планы партии то и дело пересекались с планами народа. Завьюженные поля и перелески в округе стояли, тихи и безмолвны, как очередь за молоком. 
В тот год на западной окраине Недвиговки, на улице Учхозовской, какое-то время снимал домишко Саша Брунько, «великий поэт земли русской», как назвал его в своём знаменитом опусе «Волшебная страна» Макс Белозор. Пожил Брунёк, пожил до начала зимы, а потом взял, да и умёлся отседова с последними листьями и с первым снегом. Но манатки остались. А у бездомного и беспаспортного поэта, какие могут быть манатки, одни книги, рукописи, чёрный от чифиря заварной чайник да кое-какие ношеные шмотки, пожалованные друзьями от щедрот своих. И вот наладилась хозяйка этого домишки приходить к нам с Жуковым и талдычить, что вещи Брунька мешают ей в личной жизни, что не может она поселить в домике приличных квартирантов и что терпит через это ежемесячно существенные убытки. Мы предложили ей по поводу убытков обратиться в народный суд по месту постоянной прописки съехавшего в никуда ответчика, а его личные вещи торжественно пообещали вывезти. Или нет, пообещали торжественно вывезти… Ну, да ладно. 
И вот, наконец, этот исторический день действительно наступил: двое безвестных молодых стихотворцев, влача за собой кованые старорежимные санки и по колено проваливаясь сквозь наст, потащились вывозить фамильное барахло Александра Виленовича Брунько, третьего, не менее безвестного, стихотворца. Добрались до дому, отгребли снег от дверей, зашли в насквозь промороженную и прокуренную хату и слегка оторопели. Нашему пролетарскому взору открылась жуткая антиобщественная инсталляция. На полу - композиция из груды пустых бутылок, окурков и банок из-под бычков в томатной совести, на столе - черновики, скомканные листки бумаги, на спинке стула - пиджак, на гвозде - трико со вздутыми коленками, в пожелтевшей пластмассовой рамке - портрет Галича из журнала «Америка» и книги, книги, книги. А на самом видном месте, под божницей, висит шикарный, но порядком засаленный галстук. Интеллигент, твою дивизию.… 
Стали мы всё это увязывать и запихивать в припасённые мешки, да и увлеклись, зачитались… Как известно, зимой смеркается рано, и пришлось нам решительно «завязывать» с классической литературой. Но тут одновременно закончились и мешки, и вервие, и последнюю груду книг пришлось затолкать в закопчённую наволочку и перевязать её галстуком непризнанного классика. Стеклотару мы великодушно оставили хозяйке в качестве компенсации за убытки, тем более что там её, стеклотары, было как минимум на полтинник. Это же половина моей ТЮЗовской месячной зарплаты! Кто не застал – спросите аксакалов. 
И вышли мы на большую дорогу. Поначалу путь наш пролегал по накатанному просёлку, и мы с Геннадием, на пару запрягшись в санки, весело пошагали в наше счастливое вчера. Так бы и ехали мы с ним кругаля без забот до музейных ворот, но тут Жуков взял, да и предложил срезать угол, чтобы сократить путь. Не послушай я его тогда – не о чем было бы писать сейчас. Но я внял его сомнительным аргументам, и свернули мы в заснеженный простор, окружающий античную факторию Танаис. Вначале мы тащились по колхозному клину озимых, и снег редко доходил нам до щиколоток, кое-где его совсем сдуло и мы шли по голой мёрзлой почве. Санки с широко расставленными полозьями ехали сами собой. И вдруг мы разом провалились по пояс. Вот тут-то всё и началось. Поле кончилось и пошли занесённые снегом канавы, буераки, колдо…бины и с лета не засыпанные археологические раскопы на могилах далёких предков. Санки зарылись в сугробе, и мы еле их откопали. Они лежали на боку и все мешки с библиотекой валялись вповалку. Собрали, пересчитали, увязали, поехали. Я впрягся спереди, а Геннадий толкал санки сзади. Тут упал я. Чертыхаясь, поднялся. Только дёрнул санки, упал Жуков. Он поднялся, постоял и тут же с диким криком: 
– Ложи-и-ись! - 
опять рухнул в снег. Следом, как по команде, повалился и я. Дальше мы, кряхтя и чертыхаясь, поползли на четвереньках и повлекли за собой санки, как пулемётный расчёт, выдвигающий на позицию пулемёт системы «Максим». Потом мы ещё несколько раз проваливались по грудь. Мешки искали на ощупь. Собирали, пересчитывали, увязывали, волокли. Потом Жуков потерял свой правый сапог. Остался у него второй правый сапог. На левой ноге. 
Смеркалось. В отдалении выли дикие волки. Танаис неотвратимо погружался во мглу, как земля Санникова и только путеводный фонарь над директорским домиком всё ещё мигал, запинаясь, как далёкое безымянное светило. И тут и у Генки и у меня одновременно случился приступ смертельного, истерического хохота. Мы катались по снегу, ржали, как кони Македонского, ревели, как дромадеры Ганнибала и гоготали, как гуси Паниковского перед закланием. Слёзы замерзали на ветру и вдалеке все отчётливей виднелись приближающиеся ходовые огни ледокола «Красин». 
Собаки в округе испуганно замолчали, и в арктической тишине сухой хруст снега напоминал сигнальные выстрелы. Мы медленно продвигались к цели, падая, грязно матерясь, вставая, плача и хохоча, по очереди становясь то Амундсеном, то Нансеном. Такого крутого драйва я не испытывал нигде и никогда. Ни в снегах Килиманджаро, ни на сопках Манчжурии. 
И тут, как по сценарию, камера плавно ушла отвесно вверх и в кадре далеко внизу стали видны два копошащихся муравья, две убогие козявки, волокущие по вечернему листу чистой бумаги какую-то былинку. И вещий глас пророкотал с небес: 
- Снято! 


24.05.10 г. 
Танаис 


Раздел: Прозаические миниатюры
Опубликовано: 2010-06-20 15:03:09

Оригинал взят у ae_krylov в ВИТАЛИЙ КАЛАШНИКОВ и ГЕННАДИЙ ЖУКОВ...
...о том месте, где с сегодняшнего дня можно будет поклониться им обоим.




За запись фильма спасибо alexukl</lj>.
P.S. от 12.02.12. ВЧЕРА В ТАНАИСЕ. Фото И.ЯценкоСвернуть )

Фотографии с захоронения см. ещё здесь и здесь.

ВИТАЛИЙ КАЛАШНИКОВ

Оригинал взят у tschausy в ВИТАЛИЙ КАЛАШНИКОВ



Несколько лет тому Виталий, намереваясь издать книгу, попросил предисловие. Книга не вышла, текст лежит в бесхозе. Самого Калашникова чуть ли не год нигде не видел. И скучно стало.

ЮВЕНИЛЬНЫЙ РОМАНС

Может быть, в будущей литературной энциклопедии "заозерной школе» будет посвящена одна строчка. Что-нибудь вроде:
"...а также поэты легендарной "заозерной школы" - И.Бондаревский, Г.Жуков и В.Калашников /см. Игорь, Геннадий, Виталий/...»
Скорее всего - и больше.
Но она, эта строчка, уже вписана в историю литературы. Миф сложился, книги уже стоят на полке памяти - а в центре ли, с краю - не так важно.


Читать дальше...Свернуть )

Падающему листу

Ксения Полтева и Григорий Данской - Падающему листу (посвящение Геннадию Жукову).
Из выступления на 27-м слете КСП восточного побережья США. Съемка Владимира Улогова

Profile

gennadi_jukov
Геннадий Викторович Жуков, поэт.
Официальный сайт Геннадия Жукова

Latest Month

Февраль 2016
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
2829     

Syndicate

RSS Atom
Разработано LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner